Поделиться

Реклама

Армавир-Туапсинская железная дорога - Статьи

Главы из книги П.Н. Перцова "Воспоминания" часть 4

Глава ХХХVI Получение концессии. Образование Общества Армавир-Туапсинской Железной Дороги

Я постоянно бывал в Петербурге, где устроил себе контору на Гороховой улице близ Загородного проспекта. Заведование делами конторы я поручил М. Н. Гурвичу и в его лице, как я и ожидал, приобрел ближайшего, преданнейшего мне помощника, надежного и бескорыстного сотрудника и всегда дельного советника. И на этом деле Михаил Николаевич проявил всецело присущие ему качества беззаветного работника, отдающего себя без остатка делу и чуждого всякого личного интереса. «Дело ради дела - раньше и превыше всего - вот девиз, которого Михаил Николаевич придерживался всю свою жизнь, придерживается и поныне, невзирая на свой преклонный уже возраст. Ежели раньше на подрядных делах я ценил исключительные деловые свойства натуры Михаила Николаевича, то в моем концессионном деле он прямо спасал меня и охранял от многих покусителей на мой карман. Без его помощи и опеки мне бы не свести концы с концами. Михаил Николаевич охлаждал мои порывы, умерял мое увлечение казаками, трезво смотрел на отношение к делу их вожаков и постоянно предупреждал меня быть настороже, всякий другой на его месте давно покинул бы меня как безнадежного оптимиста, рисковавшего погубить и дело, и себя несоразмерностью трат на дело и на удовлетворение аппетитов голодных и сытых волков. Каюсь, своим легкомыслием и излишней доверчивостью к людям я доставил Михаилу Николаевичу много лишних забот, и тем признательнее я ему за не оставление меня в трудные минуты, доведенного до пределов риска положения. К характеристике Михаила Николаевича надо добавить, что по образовании Общества Армавир-Туапсинской железной дороги он наотрез отказался получить от меня какое-либо вознаграждение за свое участие в осуществлении дела и ограничился получением жалованья и возмещением расходов по его пребыванию со мной за границей. Сотрудников у меня, благодаря Михаилу Николаевичу, было весьма ограниченное число. Не дожидаясь утверждения за мной концессии, я, по совету Е. Д. Вурцеля, предпринял тем же летом проверочные изыскания линии. Производство этих изысканий я вел на свои личные средства, расходы мои по ним и по содержанию моей конторы за полгода времени достигли суммы ста пятидесяти руб.

Тем временем концессия моя докатилась, наконец, до 2-го Департамента Государственного совета. 2-й Департамент не задержал у себя долго моего дела и вынес решение о предоставлении мне концессии на сооружение и эксплуатацию Армавир-Туапсинской железной дороги и портовых устройств в Туапсе.

Торжество казаков было полное, и впервые, после долголетних терзаний, супруги Кривенковы вздохнули полной грудью - задача их жизни приблизилась к осуществлению.

17 июля 1908 года концессия била утверждена, и на меня уставом Общества Армавир-Туапсинской железной дороги была возложена обязанность в шестимесячный срок по распубликовании Устава внести в Казначейство два миллиона рублей, составляющих половину акционерного капитала, определенного Уставом в сумме четырех миллионов рублей. Затем уже Общество, по признании его состоявшимся, обязывалось в следующие шесть месяцев внести остальную половину акционерного капитала и реализовать три четверти основного капитала, который по Уставу образовывался из акций на сумму четыре миллиона рублей и гарантированных правительством 4,5% облигаций на сумму 33 ½ миллиона рублей нарицательных.

<...>

Приехали мы в Туапсе к концу дня, и на этот раз дело обошлось, к моему благополучию, без встречи. На следующий день было назначено выступление мое на Базарной площади в Народном доме, а вечером меня ожидал частный, по подписке, банкет в клубе. Относительно сдержанный прием меня в Народном доме представителями города рассердил меня, слишком уж он не отвечал тем выгодам, какие город приобретал с постройкой железной дороги и устройством порта в нем. Отчасти сдержанность отцов города объяснялась тем, что я перед тем и раньше в Петербурге доказывал, что город, приобретающий так много от осуществления концессии, должен широко идти навстречу и предоставить Обществу даром свои земли, отходящие под отчуждение для линии и порта. В заключительном моем слове я обратился уже не к представителям города, а к самому населению, преимущественно демократической его части, и призывал их самих встать на защиту своих интересов. Представители городского управления обиделись за это на меня и уклонились от участия в банкете. Попавший на него случайно один из «уполномоченных» в своем приветственном слове отметил, что он не уполномочен говорить от города и говорит лично от себя, это дало мне повод вторично обрушиться на несостоятельность данного состава городского управления, оказавшегося не на высоте своего положения в столь важный момент городской жизни. Я поручил неуполномоченному «уполномоченному» довести до сведения городского управления, что по возвращении в Петербург я предприму самые решительные меры для обуздания запросов городского управления по делу отчуждения нужной для станции и порта земельной площади. В остальном банкет прошел оживленно. На этот раз он был с дамами.

<...>

Приятно было вернуться домой, в семью, после шумной и беспокойной поездки, давшей много для дела, но оставившей по себе мало радостных воспоминаний. Уже тогда инстинктивно чувствовалось, что много терний встретится на моем концессионном пути и что я не увижу людской благодарности, на которую я был так вправе рассчитывать, отдаваясь весь этому делу, все выгоды которого должны были пойти другим. Чуткая и трезвее меня относящаяся к людям жена моя давала себе ясный отчет, что меня ждут большие неприятности с этим большим и новым для меня делом. Она твердо решила не оставлять меня одного в предстоящей борьбе с темными силами, человеческой завистью, алчностью, интригами; предчувствие близких черных дней омрачало несколько наш семейный праздник. В прошлом оставалась дружно и спокойно, в постоянной работе и семейной обстановке прожитая жизнь, а впереди за черной завесой сомнений и тяжелых предчувствий скрывалось неизвестное, чуждое мне и тревожное будущее.

Отдыхал я дома недолго, надо было спешите, в Петербург, куда я и выехал на третий день по возвращении домой. Сентябрь месяц прошел в разработке результатов проверочных изысканий и в сношениях с Министерством путей сообщения и отделом портов; Министерства торговли и промышленности по утверждению ими проектов линии и порта. Тем же временем я завязал через комиссионеров сношения с заграничными - французскими, бельгийскими и английскими - капиталистами по делу реализации строительного капитала. Из комиссионеров энергичнее других вел дело некий Гиршфельд, именовавший себя бароном, представлявший интересы Парижского банкирского дома, за ним шел известный харьковский коннозаводчик Д. И. Иловайский и после них еще несколько комиссионеров, отнимавших у меня массу стремени. Чтобы приблизить дело возможного соглашения с капиталистами путем личных переговоров, я предпринял в середине октября поездку в Париж и Лондон. Со мной выехали Зина и М. Н. Гурвич и одновременно с нами Гиршфельд, Д. И. Иловайский и юрист В. К. Бентковский, бывший юрисконсультом французского посольства в Петербурге, приглашенный мною для ведения переговоров с иностранными капиталистами.

Переговоры с Парижским домом затянулись, и я вызвал в Париж представителей бельгийского капитала. С ними также не удалось договориться. По-видимому, капиталистов смущала общая постановка дела реализации строительного капитала. Я не соглашался уступать им какую бы то ни было часть акций Общества и предоставлял реализацию только облигационного капитала по курсу, имеющему быть установленным нашим министром финансов, за известной скидкой против курса в пользу финансирующей Общество группы. Они не верили искренности моего заявления, что я не оставляю за собой акции, а имею в виду сохранить их за местным населением, для которого, собственно, и строится дорога, и, по-видимому, подозревали с моей стороны какую-то махинацию.

Не сговорившись ни с французами, ни с бельгийцами, я решил ехать в Лондон, прожив в Париже около двух недель. С нами поехали М. Н. Гурвич, Д. И. Иловайский и В. К. Бентковский. Полуторачасовой переезд через Ла-Манш был совершен очень удачно, стояла прекрасная, тихая погода. В Лондоне мы поместились в первоклассном отеле в центре города и недалеко от вокзала, на который мы прибыли.

Деловые сношения мои с капиталистами и здесь не имели успеха. Одна финансовая группа предлагала мне бесплатно четвертую частью акций на миллион рублей при условии предоставления ей реализации и акционерного капитала. Представитель этой группы долго убеждал меня согласиться, обещал участие и в результатах от постройки, но я был непреклонен: акции были мною обещаны местному населению, и я сразу обрывал подобные соблазнительные для меня предложения. Так мы и не сговорились, и, прожив в Лондоне полторы недели, мы вернулись в Париж. Обратный проезд Ла-Манша был так же удачен, как и первый. В Париже мы не задерживались. Вернулись мы в Петербург в середине декабря. Зина проехала прямо домой в Москву, а я остался в Петербурге и вернулся домой лишь на праздниках.

Встреча нового 1909 года была для меня тревожная. 17 января истекал обязательный для меня - для признания Общества состоявшимся - шестимесячный срок для взноса половины акционерного капитала, а подписка станицами и казаками на акции и взнос ими денег на текущие счета достигли суммы всего только 520 тысяч рублей. Недоставало около полутора миллионов рублей, и было мало надежд на довзнос недостающей суммы. Все те, кто обещал мне поддержать казаков своим личным кредитом, не проявляли никакой активности, когда же я обращался к ним с напоминаниями о данных ими обязательствах, они под тем или другим предлогом уклонялись от объяснений. Я особенно рассчитывал на местного армавирского богатого землевладельца Я. Ф. Николенко, привлеченного к делу постройки А. Д. Переяславским, который пользовался для своих личных дел его широким кредитом. Но и он, учитывая, вероятно, риск личного вхождения в мое дело, избегал свиданий со мной. При таких условиях мне не оставалось ничего другого, как начать думать об отсрочке министром финансов срока для взноса первой половины акционерного капитала. Надежд на успех подобном ходатайства было немного. По общему мнению, хотя и были раньше подобные прецеденты с другими концессиями, мне рассчитывать на это было трудно вследствие явно недоброжелательного ко мне отношения со стороны В. Н. Коковцова. Сложилась общая уверенность, что он не преминет воспользоваться моим критическим положением и своим законным, предоставленным моим Уставом правом, чтобы покончить раз и навсегда со мной и казаками. Мне предстояла перспектива - не только потерять затраченные мною в дело личные средства, к тому времени в сумме уже около 180 тысяч рублей, но и оказаться несостоятельным, как по отношению казачества, так и по отношению всех тех, пред которыми я принял на себя те или иные обязательства. Надо было действовать, не теряя времени. Я предпринял газетную полемику с В. Н. Коковцовым на страницах газет – «Нового времени» и «Вечера», издаваемого И. П. Табурно, в которой, ссылаясь на прецеденты и доказывая значение для целого края - богатейшего в России в экономическом отношении - сооружения новой линии с портом на Черном море, я отвоевывал свое право на получение трехмесячной отсрочки, указывая при этом, что осуществление мною реализации акционерного капитала находилось в прямой зависимости от реализации облигационного капитала, а последняя затруднялась из-за слишком высокого курса на выпуск облигаций, назначенного министром финансов и не оправдываемого заграничным курсом нашего рубля. В то же время мной были нажаты все пружины и использованы все связи для привлечения на свою сторону симпатий правительственных сфер. Наконец, после долгого времени, мне удалось осилить министра финансов, и мне была дана отсрочка до конца марта месяца. Хорошо помню мое душевное состояние того критического для меня момента. С одной стороны, столько и с таким успехом достигнутого за год времени, отказ мой от личных выгод во имя идеи осуществления народного дела, искренность моих намерений и прямота действия; а с другой -пренебрежение государственными людьми государственных интересов, пользование министром финансов своим положением для создания тормоза по продвижению моего дела, оставление меня одного вожаками казачества - инициаторами моего вступления в дело - было от чего прийти в отчаяние. Но я духом не падал, борьба удваивала мои силы, только нервы страдали. Нервный подъем мой достиг в то время крайнего напряжения, я летал по Петербургу и работал у себя в конторе не покладая рук. Но бывали моменты, когда нервы мои не выдерживали, и иногда под впечатлением ничтожного повода я срывался и разражался бурной выходкой. М. Н. Гурвич не раз пугался за меня, и я сам начинал подчас сомневаться - достигну ли я конца. Моя возбужденность и сознание правоты моего дела толкали меня во все двери, и я не мог пожаловаться на равнодушие большинства тех, к кому обращался за советом или содействием.

Только В. Н. Коковцов, открыто защищавший интересы группы акционеров Общества Владикавказской железной дороги, упорно продолжал противодействовать всем моим начинаниям. Приемы у него были для меня особенно тягостны. Меня просто поражала нетактичность Владимира Николаевича и его узость как государственного деятели.

Добившись фактической отсрочки на два месяца по образованию мною Общества, я вступил в переговоры с петербургскими банками. Начал я с Учетно-ссудного банка, во главе которого стоял близкий к Коковцову Я. П. Утин. Ни с ним, ни с Н. В. Барком, директором-распорядителем Волжско-Камского банка, мои переговоры не дали результатов: и тот, и другой сомневались в выполнении казаками их обязательств по довзносу акционерного капитала, и оба слишком учитывали нерасположение ко мне министра финансов. Тогда я, по совету А. Д. Переяславского, обратился в Азовско-Донской банк к смелому и ловкому Б. А. Каменке, но аппетит его оказался чрезмерным, и он слишком осложнил дело предъявлением ко мне лишних требований по представлению формальных гарантий по обязательствам казаков. Все эти переговоры с банками отняли у меня массу времени.

Наступил для меня второй критический момент. Положение мое для большинства представлялось безысходным, оставалась всего одна неделя до истечения нового срока по образованию Общества. Отчаяние бедных Кривенковых не имело границ, они буквально засыпали меня телеграммами с запросами о положении дела финансирования. Все еще поддерживавшие меня до того отшатнулись от меня, убедившись в несостоятельности моих начинаний по финансированию предприятии. В то же время выход при создавшемся положении оставался для меня простой: нужно было только согласиться на предложение иностранных капиталистов - предоставить им реализацию акционерного капитала, положить себе в карман на законном праве концессионера миллион рублей, и дело было бы кончено в два-три дня. Но я не поддался соблазну и, не теряя еще окончательно веры в успех правого дела, стал ожидать решения своей судьбы.

За четыре дня до истечения льготного срока ко мне явился некто В. М. Лихонин, предложивший мне за комиссию в 80 тысяч рублей свести меня с банком, который в три дня придет со мной к соглашению и осуществит реализацию строительной капитала. Я выговорил себе один сутки на ответ и, выяснив с М. Н. Гурвичем сумму моих расходов на дело и моих обязательств перед разными лицами, доходившую уже до 800 тысяч рублей, на другой день дал слое согласие и поехал с Владимиром Михайловичем в неизвестный еще мне банк. Таковым оказался Русско-Китайский банк, в который Давыдов, директор Кредитной канцелярии Министерства финансов, направил некоего Криспа - англичанина, ранее принимавшего участие и моих переговорах с английскими капиталистами, явившегося в Кредитную канцелярию с формальным предложением от солидной английской финансовой группы финансировать немедленно любую железнодорожную постройку. На мое счастье, единственная моя дорога оставалась к тому времени свободной для финансирования, и министру финансов, слишком заинтересованному в привлечении впервые в русские железнодорожные дела английского капитала, не оставалось ничего другого, как дать свое согласие на финансирование Общества Армавир-Туапсинской железной дороги. Владимир Михайлович, служивший тогда в Кредитной канцелярии и узнавший от своего дяди, одного из директоров Русско-Китайского банка, о сделанном банку Кредитной канцелярией определенном предложении, решил использовать момент и наверняка заработать для себя и своего дядюшки несколько десятков тысяч рублей. Отсрочь я тогда еще на день свой ответ Владимиру Михайловичу, я бы получил официальное предложение от Русско-Китайского банка вступить с ним в переговоры, и был бы тогда избавлен от нового, столь тяжелого для меня накладного расхода в восемьдесят тысяч рублей.

Привезенный Владимиром Михайловичем в Русско-Китайский банк, я был им предоставлен директору-распорядителю банка, известному в Петербурге своей деловитостью, А. И. Путилову. Прослышав еще раньше много об этом крупном финансовом дельце, бывшем одно время товарищем министра финансов при И. П. Шипове, я был удивлен встретить простого, симпатичного, молодого еще человека самого скромного вида и тона. Алексей Иванович сразу расположил меня к себе, и с первых же его слов я отнесся к нему с полным доверием. В два дня было кончено наше соглашение и подписан мною предварительный договор с банком, по которому я обязывался внести в банк миллион рублей наличными деньгами, собранными с казаков, и закладной на мой дом в Москве, и выдать банку моих соло-векселей на ту же сумму. Банк же обязывался внести в Казначейство два миллиона рублей как половину акционерного капитала для признания Общества состоявшимся. Текущие счета, открытые в станицах, переходили в распоряжение банка, а поступление на них дальнейших взносов в оплату акций, оставленных мною за Казначейством, всего в сумме двух миллионов рублей, обеспечивалось векселями Я. Ф. Николенко, которыми позднее заменялись мои соло-векселя. Четвертую часть акционерного капитала на сумму один миллион рублей банк оставлял за собой, оговаривая, однако, при этом, что я обязуюсь принять по семидесяти за сто, ежели бы банк позднее не пожелал сохранить их за собой. Банк тогда еще не верил в солидность предприятия и обеспечивал себя на случай ликвидации дел Общества. Реализация облигаций была отложена до признания министром финансов образования Общества состоявшимся.

К этому же времени появилась в печати брошюра известного предсказателя погоды инженера Н. А. Демчинского под названием «Новая Панама», в которой развязный и беспринципный публицист обрушивался на А. Д. Переяславского и меня за организацию подписки казачеством на акции будущей дороги. Возмущенный инсинуациями и искажением истинного положения дела, я обратился к присяжному поверенному Бобрищеву-Пушкину-младшему и привлек Демчинского к суду за клевету. И. П. Табурно предложил мне ответить Демчинскому брошюрой же с изложением всего дела по участию казачества в осуществлении предприятия. Брошюра была вскоре издана и получила, как и первая, широкое распространение. Тогда же, в опровержение распускаемых моими противниками сплетен, мне приходилось выступать на публичных докладах о значении сооружения Армавир-Туапсинской железной дороги и Туапсинского порта для всего Северного Кавказа.

Покончив временно с банком, я выехал в Москву для оформления залогового свидетельства на залог дома для представления его банку. Дома неожиданно для меня вышло серьезное объяснение с женой, которая воспротивилась залогу дома, считая, что дом должен был служить обеспечением семьи и всех моих обязательств перед моими кредиторами. Взволнованный этим неожиданным для меня возражением со стороны Зины, я привлек к участию в нашем объяснении обоих сыновей и, объяснив им, в чем дело и что меня вынуждает идти на залог дома, получил в их лице защитников моей точки зрении. Оформив, что требовалось, в Москве, я поспешил обратно в Петербург и заключил уже нотариальное условие с банком.

Приступив к образованию Общества, я, прежде всего, должен был подумать, кого мне пригласить председателем правления. Остановил я свой выбор на инженере Н. Д. Байдаке, одном из директоров Общества Московско-Виндавской железной дороги, ранее бывшим управляющим Московской сетью того же общества. По общему отзыву я знал Байдака за высокопорядочного человека, а служебный стаж гарантировал его компетентность в железнодорожном деле. Ни А. Д. Переяславский, ни А. И. Путилов ничего не возразили против его кандидатуры. Тогда состав правления определился скоро. Согласно уставу Общества, правление должно было состоять из пяти директоров, и к ним избирались два кандидата директора. Директорами вошли: Н. Д. Байдак, А. Д. Переяславский, А. И. Путилов, брат мой Николай Николаевич и англичанин Крисп, а кандидатами: Я. Ф. Николенко и представитель Русско-Китайского банка И. М. Кон.

Себе я сохранил мело директора-распорядителя, не входя в состав правления, чтобы быть свободнее и жить больше в Туапсе и на линии. Помещение для правления было снято на Адмиралтейском проспекте против Александровского сада. М. Н. Гурвич был приглашен заведующим делами правления. Следующим актом был выбор главного инженера. По рекомендации брата Николая Николаевича я пригласил на это место инженера П. В. Березина, старшего сына покойного строителя Волжского и других мостов В. И. Березина. В технический линейный персонал вошли все изыскатели. Производителем портовых работ был приглашен инженер Я. К. Пятницкий, составитель проекта порта.

По установлении правления и организации линейного персонала мы прямо из Царского Села выехали в Туапсе. На пристани в туапсинском порту-убежище нас ожидала встреча туапсинских горожан. Городской голова поднес мне на серебряном блюде хлеб-соль и приветствовал меня с прибытием на работы. Зине был поднесен букет цветов. Но и от этого официального приема на меня веяло холодком, я не мог еще забыть осенних впечатлений прошлого года.

Было решено летом произвести лишь окончательные изыскания, сдачу же работ с подряда отложить до осени.

В это лето мы близко познакомились с семьей А. И. Путилова, поселившейся на даче на участке, соседнем с нашим маячным.

Вскоре по приезде нашем в Туапсе Зина заболела серьезным плевритом, следы которого чувствовались затем у нее на протяжении целого лета. Особенно был ценен уход за больной милой и бесконечно внимательной тети Полели, приехавшей к нам на лето в Туапсе.

В августе месяце я предпринял поездку в Тифлис, где мне предстояло окончательно договориться с Е. Д. Вурцелем. Со мной поехал Митя. На пароходе мы познакомились с интересной компанией путешествующих, также ехавших в Тифлис. С ними мы нескучно провели день в Батуме и вместе выехали поездом в Тифлис. С Е. Д. Вурцелем я быстро покончил. Условия его были для меня, в силу родства его с генералом Петровым, почти обязательными, и надо сказать - были очень нелегки, пришлось согласиться на уплату ему и К° за проект линии и начальные изыскания суммы 185 тысяч рублей. Провели мы в Тифлисе три дня.

В сентябре мои вернулись Москву, а я проехал в Петербург, где надо было организовать сдачу работ с подряда. Много хлопот и неприятностей получилось при сдаче портовых работ. Конкурировали на них одна русская и три заграничные фирмы: французская в лице предпринимателя инженера Першо, близкого к президенту Пуанкаре, выдвигаемая Русско-Китайским банком и поддерживаемая французским послом; одна швейцарская и одна немецкая. Преимущество в смысле солидности фирмы и компетенций по производству портовых работ было не на стороне первой и, собственно, по результату конкуренции работы надлежало сдать немцам, но банк настоял на своем кандидате, и пришлось волей-неволей отказаться от более обеспечивающей успех работ компании. Это был первый камень, встретившийся на моем пути по организации дела постройки. При сдаче работ другим подрядчикам также вышли у меня недоразумения, и на этот раз не с банком, а с А. Д. Переяславским, не разбиравшимся в чуждых ему вопросах, но упорно добивавшимся всюду занимать первенствующее положение. Его некомпетентностью пользовались окружавшие его сомнительные личности, они играли на его самолюбии и подозрительности некультурного человека. Стычки с ним стали у меня повторяться чаще и чаще. Я не мог допустить умаления престижа технического надзора и вмешательства в дела сдачи в производства работ со стороны приближенных к Переяславскому, совсем молодых и неопытных еще инженеров из казаков. В октябре я поехал в Армавир на открытие земляных работ. Здесь мне пришлось выдержать сорганизованный единомышленниками Переяславского выпад против главного инженера Березина. Дело дошло до весьма крупных объяснений. Но это было только прелюдией. На устроенном казаками обеде на линии в станице Курганной вожаки выступили один за другим с речами, в которых они развивали идею производства работ хозяйственным способом через своих ставленников. Страшно возмущенный вносимым в дело в самом его начале сепаратизмом, я разразился бурной, негодующей речью и предсказывал казакам полный провал дела постройки, ежели они отвергнут значение знания дела и опыт настоящих строителей. После обеда горячие защитники той и другой стороны сцепились с оружием в руках и едва быта розняты.

Вскоре настали для меня и в Петербурге черные дни постоянных повторных стычек с кликой вожаков-заправил от казачества, наметивших себе целью прибрать в свои руки все дело постройки. Началась усиленная и непрестанная травля П. В. Березина и его ближайших сотрудников. Кончилось дело тем, что правление было вынуждено подумать о смене главного инженера, на место Березина был приглашен инженер Н. И. Виллер, старший брат бывшего нашего доверенного Ивана Иосифовича Виллера. Положение мое затруднялось с каждым днем. На мне, как на оси, вертелись все конфликты между казачеством и техническим надзором, казачеством и правлением, казаками и банком, правлением и банком, между отдельными членами правления и так далее без конца. А тут еще прибавились нападки со стороны Управления по сооружению железных дорог и вмешательство Е. Д. Вурцеля во внутреннюю жизнь правления и управления постройки. Поощряемые им казаки окончательно обнаглели, и тут мне стало ясным, что мне ничего другого не остается, как уйти самому и предоставить дело его участи. Банк согласился перенести мои обязательства на Николенко, и я повел дело к ликвидации моих отношений с банком и казачеством, расплатившись предварительно по всем моим по делу обязательствам.

На праздниках я уехал к своим в Москву, а в начале января 1910 года мы перебрались с Зиной и Лялей в Петербург на готовую квартиру с полной обстановкой, снятую мною на углу Невского проспекта и Знаменской улицы. Зина решила не оставлять меня одного в тяжелые дни неблагоприятно сложившихся для меня условий работы в правлении. Ликвидационное соглашение мое с банком, благодаря А. И. Путилову, не задержалось. Счета мои были закрыты и переведены на имя Я. Ф. Николенко, банк освободил меня от всяких обязательств перед ним и выдал в окончательный расчет акции на сумму шестьдесят тысяч рублей. Вот все, что осталось у меня от этого большого и столь тяжко проведенного дела, мое участие в котором по личным расходам превышало сумму 200 тысяч рублей, а сумма моих обязательств доходила одно время до полутора миллионов рублей, считая закладную на дом и выданные мною банку соло-векселя.

Под влиянием всех концессионных переживаний я стал себя чувствовать неважно. Здоровье Зины также требовало обращения к серьезной консультации. Мы обратились к профессору Сиротинину, который посоветовал Зине поехать отдохнуть в Лугано и затем полечиться в Баденвейлере. У меня профессор констатировал артериосклероз и некоторое расширение сердца и направил меня к ушному специалисту для выяснения причин постоянного в последние годы шума в ушах. Специалист констатировал только расширение вен и посоветовал обратить серьезное внимание на склероз. Мы решили ближе к весне, после Пасхи, последовать совету врача, и я стал подгонять свои правленские дела для возможного отъезда на продолжительный срок за границу. Вскоре приехали в Петербург наши Лихонины и поселились у нас же на квартире.